ПРОБЛЕМА МИРОВОГО ПОРЯДКА В КИТАЙСКОЙ И РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКЕ: ОБЩЕЕ И ОСОБЕННОЕ. Цыганков П.А., Грачиков Е.Н. («Политическая наука», 2015, № 4).

АННОТАЦИЯ

В статье сравниваются основные факторы, влияющие на развитие науки международных отношений в России и в Китае, ведущие тренды в исследованиях обеих стран, модели будущего миропорядка. Российское видение проблематики более плюралистично и менее нормативно. В Китае, где сильнее востребованность и поддержка научных исследований страны, ученым удалось быстрее вписаться в мировой научный ландшафт международной теории и дальше продвинуться на пути формирования и укоренения собственных «больших идей».

ABSTRACT

The article compares the main factors affecting the development of the science of international relations in Russia and China, leading research trends in both countries, the model of the future world order. The Russian vision problems more pluralistic and less regulatory. In China, where is more demand and support for such research, scientists were able to quickly fit into the global scientific landscape of international theory and further progress towards the formation and establishment of their own «big ideas».

Ключевые слова: ТМО, национальные школы, Россия, Китай, миропорядок

Keywords: theory of international relations, national schools, Russia, China, world order

Введение

Россия и Китай занимают особое место в мировой политической системе и оказывают все более заметное влияние на трансформацию существующей системы международных отношений. Вместе с тем в последние годы обе страны подвергаются растущему экономическому и  геополитическому давлению со стороны Запада. По сути, ради сохранения своего доминирования в мире Запад под руководством США пошел на деглобализацию мирового развития и ограничение взаимозависимости, что обнажает тот факт, что глобализация – это совокупность не только объективных процессов, но и результат борьбы интересов и соотношения сил. Дополнительным подтверждением тому становятся ответные меры со стороны России  (антисанкции и политика импортозамещения).

Испытания практикой мирополитического развития не выдержала не только неолиберальная трактовка глобализации как «столбовой дороги в светлое будущее всего человечества», но и еще недавно популярные в науке международных отношений теории  демократического мира, универсальных ценностей, человеческой безопасности, гегемонической стабильности, гуманитарной интервенции и др. Нашли свое подтверждение аргументы тех представителей международно-политического знания, которые уже с 70-х гг. прошлого века предупреждали об ограниченности научной аксиоматики и методологических подходов, основанных на господствующем американо- и западоцентричном восприятии и концептуализации мировых реалий.

В Китае и России актуализировалась потребность формирования собственных подходов и концепций, способных расширить теоретико- методологические рамки международных исследований, проложить путь к познанию сути и тенденций меняющегося миропорядка на основе своего исторического опыта, национальной культуры и мировоззрения. В академических кругах двух стран она находит растущее понимание, оформляясь в устойчивую (хотя и все еще слабо выраженную в России) тенденцию формирования «национальной школы» международных исследований [Цыганков А.П., Цыганков П.А. 2014]. В России издан ряд работ, посвященных состоянию отечественной науки о МО[1], предложены и идеи по формированию национальной ТМО[2]. В Китае уже много лет наблюдается подобный процесс[3]. Стоит отметить и то, что в России существует устойчивый интерес к китайским теоретическим изысканиям в области МО[4]. В свою очередь, в Китае постепенно проявляется интерес к российским исследованиям[5]. В обеих странах существует обширный массив литературы по проблемам миропорядка, его современному состоянию, тенденциям и возможным обликам будущего[6]. Определенный интерес к становлению российской и китайской школ международных отношений проявляет и западная наука[7]. В то же время практически отсутствуют попытки сравнения как состояния и развития международно-политической науки в обеих странах, так и сопоставления представлений российских и китайских ученых о современном миропорядке и тенденциях его трансформации. В предлагаемой статье предпринята попытка отчасти заполнить этот пробел и тем самым способствовать дальнейшему развитию как взаимного интереса научных сообществ, так российской национально-ориентированной ТМО.

В первом разделе статьи сравниваются основные факторы, влияющие на развитие науки международных отношений в России и в Китае. Далее анализируются ведущие тренды в международных исследованиях обеих стран. Наконец, в третьем разделе сопоставляются модели миропорядка.

1. Основные факторы, влияющие на международные исследования в  России и в Китае

Как в российском, так и в китайском академическом сообществе тенденция становления прагматичной науки МО, ориентированной на осмысление и реализацию национальных интересов становится все более заметной. Основное влияние на эту тенденцию оказывают такие факторы, как  внешнеполитический статус станы, внутренняя ситуация, социально-политический и культурный контекст, в котором развиваются международные исследования.

Сегодня уже ни для кого не секрет, что «коллективный Запад» не намерен отказываться от выстраивания миропорядка на основе своей глобальной гегемонии и что основными препятствиями в достижении этой цели американские политические элиты считают непокорную Россию и возвышающийся Китай. Учитывая высокую степень экономической и финансовой взаимозависимости Китая и США, Америка вынуждена вести себя с ним относительно сдержанно. В отношении Российской Федерации, которая не обладает подобными ресурсами, Запад имеет гораздо большую «свободу рук». Поэтому в отношении нее ведется «многомерная война» на истощение [Россия в глобальной политике 2015: 166-177].

В составе внутренних факторов, оказывающих на влияние на международные исследования, важнейшее место принадлежит трансформации национальной идентичности. В Китае в период его новейшей истории рубежным этапом на этом пути стали реформы Дэн Сяопина, в России – распад СССР. Так, китайские исследователи говорят о фундаментальном изменении национальной идентичности Китая с момента принятия реформ и открытости [Niu Xinchun 2015]. В период 1978 – 2008 гг. впервые отмечается появление в Китае среднего класса, хотя одновременно здесь происходит и существенное расслоение общества по уровню доходов. Класс состоятельных людей – носителей новых смыслов либеральной идентичности характеризуют растущие амбиции на лидерство в международных отношениях, которые, впрочем, еще не подкреплены технологическими и культурно-образовательными новациями (сохраняется положение «догоняющего») [Грачиков Е.Н. 2015: 164].

Как известно, процесс формирования и изменения идентичности связан с сопоставлением и противопоствлением Я и Другого, Эго и Альтер. Однако в политической культуре отношений имперского Китая с окружающим его миром (период до 1911 г.) не было ничего похожего на «международность», поскольку отсутствовала обычная для западного понимания структура, в которой «я» противопоставлялось «другому» [Qin Yaqing 2010]. Теперь же в истории страны впервые появляется коллективная идентичность, включенность во все институты мировой системы. Одновременно возрождается идентичность Китая как великой державы, реализуется глобальная стратегия «выхода за рубеж» («цзоучуцюй чжаньлюе») [Zhongguo 2011: 1-17], которая наталкивается на жесткое противодействие практически всех крупных держав, т.к. Китай вторгается в уже поделенное пространство [Zhang Shiping 2009]. С приходом к власти Си Цзиньпина в 2009 г. в Китае связывают формирование идентичности глобальной державы: попытки структурования собственного, без США и Европы, геополитического и геоэкономического пространства. Китай выдвигает глобальные инициативы по созданию нового международного порядка, основанного на китайских традиционных ценностях, которые предлагаются в качестве глобальных.

Что касается России, то развал Советского Союза повлек за собой утрату как коллективной (принадлежность к «единой семье советских народов» и к «мировой системе социализма»), так и ролевой (одна из «сверхдержав» и лидер мирового рабочего и коммунистического движения) идентичности. Попытка найти новую коллективную идентичность через «присоединение» к «сообществу цивилизованных стран» едва не закончилась полным экономическим крахом и утратой как внутреннего, так и внешнего суверенитета. Потребовались годы преодоления тяжелых экономических испытаний и трудного вхождения в мировую политику на правах самостоятельного и авторитетного игрока — процессов, которые остаются незавершенными и поныне. Постепенно опыт взаимодействия с евроатлантическим сообществом создавал у значительной части российских правящих элит и политического класса страны устойчивое представление о нежелании «партнеров» идти на равноправное сотрудничество и признавать право России иметь собственные интересы, осуществлять свой внутренний и внешний национальный суверенитет. Запад все больше воспринимается как Другой с отрицательным знаком, а российская идентичность – в значительной мере как не-западная. Рубежными в этом смысле стали 2007  («мюнхенская речь» Путина), 2008 («пятидневная война» с Грузией) и 2014 (кризис вокруг Украины) годы.[8] При этом кризис идентичности принимает в России более болезненный характер по сравнению с Китаем. Китай в отличие от России никогда не считал себя частью Европы/Запада. Россия, по крайней мере, со времен Петра стремилась стать европейской державой. В 1990-е годы правящие элиты позиционировали себя как часть «цивилизованного мира» и предпринимали все усилия для того, чтобы интегрироваться в западное пространство. В первые годы своего президентства В.В. Путин также акцентировал дискурс о единых европейских корнях России и Запада, их общих интересах и солидарности перед лицом мировых проблем. Китай же всегда настаивал на специфике и неповторимости своей культуры и на собственном пути развития[9], хотя и стремился избегать конфликта с Западом.

В современном Китае изучение мировых реалий и создание науки международных отношений с «китайской спецификой» считается общенациональной задачей для экономического и экспертного сообщества страны. Такая наука востребована и встречает финансовую, институциональную и т.п. поддержку со стороны государства.[10] Эксперты отмечают взаимность, взаимозависимость и взаимопроникновение взглядов китайских политических и академических международников. Они отмечают, что и те, и другие стремятся позиционировать себя в глобальных делах и отстаивать китайские интересы в международном взаимодействии [Nele Noesselt 2010]. В России идейный и социальный запрос на развитие национально ориентированной науки международных отношений гораздо слабее. Несмотря на некоторые позитивные моменты в институализации и формировании инфраструктуры международных исследований [Цыганков А.П., Цыганков П.А. 2014], существующая система организации науки и образования способствует, скорее, игнорированию национальной международно-политической мысли, самоколонизации национального образовательного пространства в пользу Запада. Поэтому стремление к развитию национально-ориентированных международных исследований во многом остается уделом энтузиастов. Хотя инфраструктура российских международных исследований вполне сопоставима с китайской, российские ученые-международники испытывают трудности, связанные с доступностью новейшей литературы и ведущих научных журналов на иностранных языках. Финансово-экономический кризис и западные санкции ограничивают возможности контактов с зарубежными коллегами и участие в престижных международных конференциях.  Китайцы же не только учатся у Запада и работают на Западе, но и возвращаются в КНР, где созданы достаточно комфортные условия для ученых-международников и развития национально-ориентированных исследований.

Указанные факторы объясняют особенности основных трендов в развитии международно-политических исследований в рассматриваемых странах, в осмыслении места и роли России и Китая в меняющейся структуре мирового порядке.

2. Современные тенденции в развитии науки международных отношений в России и в Китае

Становление национальных школ международных исследований в обеих странах связано с освоением существующих в мировой/западной науке макротеорий и с «поколением переводчиков», как назвал эту ситуацию А.Д. Богатуров, имея в виду период интенсивного осмысления западной международно-политической мысли. Различие заключается в том, что в Китае   этот процесс привел к формулированию главных концепций МО «с китайской спецификой», которые можно рассматривать как попытки создания собственной «большой теории», у нас же делаются только первые шаги в данном направлении. «Поколение переводчиков» в Китае выполнило свою задачу: от освоения основных западных подходов и макротеорий китайские международники перешли к осмыслению собственных задач и попыткам концептуализации миропорядка, опираясь на ТМО «с китайской спецификой» и на основе национальных интересов.

Даже те ученые, которые отвергают необходимость особой китайской школы международных отношений, подчеркивают различия в понимании мировой политики китайскими и западными исследователями. Так, например, по мнению Янь Сюетуна, международная наука должна учитывать, что, как отмечено в текстах древних китайских учителей, сила имеет гораздо меньше материально-физических коннотаций и намного больше моральных элементов [Yan Xuetong 2011]. Для Чжао Тиняна мировоззрение, основанное на древнекитайских представлениях, способствует более адекватному восприятию современных международных отношений, чем картина Вестфальской системы [Zhao Tingyang 2005]. По убеждению Цинь Яцина, китайская школа теории МО не только возможна, но и желательна в целях производства знаний и творческого синтеза идей разных культур и цивилизаций [Qin Yaqing 2013b].

При этом, хотя в КНР доминирует тенденция к учету национальных традиций и «китайских особенностей», китайские международники стремятся не «раствориться» в глобальном академическом сообществе, а присоединиться к мировым дебатам с целью участия в создании универсальных теоретических рамок, которые автоматически содержали бы китайские концепты миропорядка и международных отношений в целом. Главная функция «китайской школы» — это разработка концепций, которые отражали бы традиционную культуру и национальные интересы Китая и позволили бы интегрировать эти концепции в контекст глобальных дебатов мирового академического сообщества международников. Это приводит к тому, что вопрос о «китайских особенностях», хотя и оставаясь на периферии мировой политической науки, уже с начала 2000-х гг. привлекает к себе внимание и становится предметом рассмотрения за пределами КНР [China and…2009; Jacques, M. 2009; Contemporary Chinese…2012; Katzenstein, P. 2012; Luttwak, E. 2012; Jiang Qing 2013; A Confucian…2013; Chih-yu Chih 2013].

В российском академическом сообществе существует позиция, согласно которой глобальная наука о международных отношениях уже существует и успешно развивается. Она так же наднациональна, как и любое другое научное знание, ее аксиоматика, категории и выводы не зависят от географии или политических предпочтений той или иной страны. Поэтому поиски «местных особенностей», а тем более попытки создания «автохтонных школ» не только неплодотворны, но и чреваты игнорированием основных достижений мировой международно-политической мысли. Число последовательных сторонников такой позиции невелико. Вместе с тем предупреждение об опасности изоляционизма не может оставаться без внимания того большинства российских ученых, которые разделяют мысль о необходимости развития национальной школы международных исследований. Между ними существует согласие в том, что такая школа должна более внимательно и целенаправленно опираться на традиции и наработки отечественной мысли и интегрировать все достижения мирового/западного научного сообщества [Цыганков А.П., Цыганков П.А. 2014]. Следует признать, однако, что на пути решения как  одной, так и другой из этих задач существуют серьезные трудности: русская  политическая мысль продолжает оставаться недостаточно освоенной в плане включения ее лучших традиций в современный концептуальный аппарат международных исследований [Цыганков А.П. 2014], а достижения мировой науки слишком часто «конвертируются» в американо- и западоцентризм [Цыганков А.П., Цыганков П.А. 2014].

Российские и китайские эксперты отмечают, что в обеих странах наблюдается отсутствие единой идеологии в академических дискурсах, фрагментация и диверсификация международных исследований. Схожей является и своего рода дихотомия в ориентации исследований: западники vs почвенники и государственники в РФ, исключительно западный дискурс vs ориентация на традиционную политическую культуру – в КНР. При этом в обоих случаях западные/американские аналитические модели рассматриваются их китайскими и российскими приверженцами как строго научные аргументы, дающие объективную и единственно верную картину действительности, а модели их оппонентов – как не имеющие никакой научной ценности. То, что в КНР основные участники дискуссии, принимая западный дискурс, склоняются к необходимости «китаизации» ТМО, во многом определяется «госзаказом» — т.е. не только поддерживается, но и инициируется правящими элитами. В России же этот спор связан не столько с партийно-государственными реалиями, сколько укоренен в исторических дебатах, имеющих отношение к геополитическому положению страны. Кроме того, здесь он продолжает оставаться, по преимуществу, в западном формате и еще не ощутил в полной мере внутренней потребности движения к «россиезации» ТМО [Цыганков А., Цыганков П. 2014]. Однако и здесь за последние годы наметился тренд к более четкому формулированию и обоснованию правомерности национальных интересов не только в сфере дипломатии, но и в исследовании международных отношений и внешней политики. По нашему мнению, тот факт, что он возник и развивается, прежде всего, в формате экспертных оценок и прогнозов, базируясь, главным образом, на реалистских подходах, вполне объясним: теория и методология политического реализма не только доминирует в российском сообществе международников, но и стимулируется самой обстановкой, складывающейся сегодня в мире в целом и вокруг России, в особенности.

В свою очередь, в Китае больше, чем в России популярна «английская школа» и близкий к ней по методологии социальный конструктивизм как теория и метод международных исследований [Барри Бузан 2012: 73-82]. И это тоже не случайно, учитывая высокую степень взаимозависимости китайской и западной (прежде всего, американской) экономик, национальную историю Китая и стремление КНР к конструированию регионального политического пространства на основе собственных представлений о справедливом международном порядке. При этом, международники КНР говорят о «китайской специфике» (Чжао Тинян, Цинь Яцин), с позиций которого выступают с критикой ряда положений Б. Бузана и А. Вендта – ведущих представителей «английской школы» и конструктивизма. Так, например, по мнению Цинь Яцина[11] центральные понятия,  на которых основаны данные теории – «международное общество» и «идентичность» — статичны и культурно ограничены [Qin Yaqing 2013: 67-89]. Китайские идеалисты,  разумеется, высказываются о неправомерности аксиоматики политического реализма. Однако, сколь бы последовательными ни были их позиции (вплоть до утопических идей о мире, сотрудничестве и развитии как ведущих тенденциях современного глобального развития), их критика реализма не затрагивает таких краеугольных для него положений, как незыблемость национального суверенитета и ведущая роль государства в мировой политике. Впрочем,  и линия политического реализма достаточно заметна в китайской литературе по международным отношениям. Так, например, Янь Сюетун пишет, что «жесткая сила на самом деле может быть в равной степени важна как для гуманной власти и так и гегемонии, поскольку мораль, является хотя и необходимым, но не достаточным условием для достижения мирового лидерства» [Yan Xuetong 2011: 91].

Как видно из вышесказанного, среди основных направлений науки   международных отношений в обеих странах заметное внимание уделяется  зарубежным (прежде всего, западным) теориям и подходам, свидетельствуя о том, что опасность изоляционизма от мировых академических трендов, хотя и существует и возможно даже слабо осознается, все же не так велика По нашему мнению, правомерно высказать осторожный оптимизм и в том, что касается соотношения российских теоретических и прикладных исследований международных отношений – внимание к последним явно [подробнее об этом см. Дегтерев 2015: 35-54].

Проблематика международных исследований в России, с одной стороны, отражает такие общие для международно-политической науки в любой стране направления, как исследования безопасности, глобальные и региональные  процессы,  международные институты, интеграционные тенденции и линии размежевания в мировой политике, внешняя политика страны. В Китае наряду с указанными направлениями ведутся работы по таким темам, как концепции международных систем, международная политэкономия, национальные интересы, феминизм в международных отношениях, международная стратегия Китая, проблемы суверенитета, методы исследования МО, проблемы «китаизации» МО и др.

Среди тем, которые в последнее время привлекают наиболее заметное внимание российских авторов, стоит назвать евразийские исследования, военно-политическая проблематика. На передний край в качестве приоритетных направлений международных исследований выдвигается большая стратегия основных игроков глобальной системы и внешняя политика России. В обеих странах закономерно усиливается внимание к изучению трансформаций глобальной политической системы и моделей будущего миропорядка.

3. Концептуальные модели будущего миропорядка в России и в Китае

Украинский кризис и феномен гибридной или многомерной войны, развязанной Западом против России и затронувшей в тех или иных аспектах другие государства за пределами евроатлантического ареала, стал еще одним, возможно решающим, свидетельством того, что современные международные отношения переживают этап перехода к новому миропорядку. Как в российском, так и в китайском сообществе международников доминирует убеждение в том, что основная тенденция глобального развития состоит в переходе от гегемонии США и Запада к новому миропорядку. Дискуссии ведутся вокруг сценариев будущей организации и регулирования международных отношений.

В российской экспертной и исследовательской литературе такие дебаты концентрируются вокруг поствестфальской, постзападной и полицентричной моделей,  в Китае – вокруг концепций «мирного возвышения/развития Китая», «глобальной/мировой гармонии» и «ответственной державы». Ученые изучают существующие и возможные иерархии власти в глобальном и региональном измерении, структуру национальных интересов, пути укрепления суверенитета перед новыми вызовами.

В академическом сообществе России в первые постсоветские годы многие разделяли мнение о том, что развал СССР положил начало эпохе совпадения интересов ведущих мировых игроков, бесконфликтности, согласия и сотрудничества в международных отношениях. Широко распространенным было убеждение в том, что миру не грозит новая конфронтация, потому, что Запад предпринимает усилия с целью содействия обновленной России в укреплении институтов демократии, принципов правового государства и создания фундамента рыночной экономики. По сути, подобные позиции вписывались в идею о «конце истории», сформулированную американским политологом Ф. Фукуямой в 1989 г.

В 1996 г. академик Е. Примаков, назначенный министром иностранных дел вместо А. Козырева, выдвинул концепцию многополярного мира и идею «треугольника» Россия-Китай-Индия. С точки зрения теории, важно отметить, что это стимулировало широкую дискуссию о состоянии, перспективах и возможных контурах нового миропорядка, которая выходит за рамки спора реалистов и либералов. Наряду с попытками переосмысления в российском контексте западных концепций, мирового гражданского общества [Мунтян М. А. 2015], глобального управления [Лебедева М.М., М.В. Харкевич, П.И. Касаткин 2013] и др. Появляются оригинальные теоретические модели плюралистической однополярности, конгломеративного характера глобализации [Богатуров 2003], идеи о «битве идентичностей» [Кортунов С.В. 2015], которые вносят в споры о состоянии и возможном будущем мирового порядка свой плодотворный вклад.

Сторонники поствестфальского сценария будущего миропорядка исходят из убеждения, что устойчивой тенденцией мирового развития становится кардинальное изменение места государства в мировой политике и трансформация национального суверенитета. Либеральная версия этого сценария исходит из убеждения в необходимости преодоления государственного суверенитета, эгоистических национальных интересов и выстраивания отношений на основе универсальной морали. Поэтому соперничеству государств должен быть противопоставлен порядок, создаваемый в социетальных сетях негосударственными акторами. Такой порядок будет основан на первостепенном удовлетворении потребностей индивидов, а не государств. Он станет гораздо более справедливым и нравственным, поскольку его ценности – это ценности всего человечества, а не только государств. Близкие к теориям мирового гражданского общества, подобные сценарии исходят из убеждений о существовании неодолимой тенденции к преодолению роли государства как центрального звена Вестфальской международной системы.

Напротив, реалистские представления подчеркивают структурообразующую роль государства при формировании нового порядка. Утверждая об упадке Вестфальской системы, они постулируют не отмирание государств, а наоборот, возможность некоторых из них способствовать формированию более стабильной и более безопасной – нео-Вестфальской – глобальной международной системы, которая должна учитывать как позитивный, так и негативный вестфальский опыт [Кортунов С. В. 2015]. Рост числа «несостоявшихся» государств, по определению не способных управлять своей территорией, с одной стороны, и злоупотребления суверенитетом государствами, нарушающими фундаментальные права человека, с другой, требуют новых подходов к мировой политике. В этой связи выдвигается идея «нового концерта наций», способного диктовать свою волю и противодействовать нарастанию хаоса в мире как непосредственно, так и через международные институты. Для этого должна быть создана коалиция сильнейших государств, заключивших друг с другом союз о принципах и правилах управления отношений с остальным миром, реформирована ООН и другие международные организации [Иноземцев В. Л., Караганов С. А. 2005]. Идея о возврате к новому «концерту наций» в условиях глобализации высказывалась и В. Никоновым. Однако, в отличие от авторов вышеописанных сценариев, он не настаивает на том, что единственно правильным является курс на интеграцию с Западом. Напротив, он подчеркивает, что стабильный международный порядок невозможен без таких стран как Россия, и, конечно, он невозможен без Китая и Индии [Никонов В. А.  2002].

Созвучные дискуссии ведутся в китайском сообществе международников. При этом основное препятствие на пути решения глобальных проблем и формирования справедливого международного порядка усматривается в местническом или региональном подходе к ним со стороны одной части земного шара за счет всех остальных и, в этом смысле, в отсутствии целостного взгляда на мировое развитие. В западной философии, пишут китайские исследователи, мир понимается и истолковывается как простое географическое понятие, «пустая оболочка». В таком мире государство является актором, который не может видеть дальше своих национальных интересов и не может понять долгосрочные интересы мира в целом. Как утверждает Чжао Тинян[12], в большинстве изданий, посвященных политическим исследованиям и в самых влиятельных работах по теории международных отношений местнический, эгоистический интерес представляется как вполне оправданный. И это – одно свидетельство того, что миру не хватает мировости (world-ness), что в нем отсутствует «достойная философия мира» — мировоззрение, которое отвечало бы за всех жителей мира [Zhao Tingyang 2005].

Преодоление Вестфальской системы возможно, по убеждению Чжао Тиняна, через ее переосмысление на основе древнекитайского представления о мире как целостной системе. Поэтому путь к новому миропорядку – это восстановление новой системы Все-под-небесами (Поднебесная – Тянься), творчески обновленной модели династии Чжоу. Фундаментальным требованием для любого решения проблем, с которыми сталкивается современный мир, является превращение не-мира в реальный мир или мира в систему Тянься. Этим обеспечивается хороший исторический шанс для установления истинного «мир-изма» (worldism) — мировоззрения, которое принимает во внимание весь мир, а не только локальность, и считает глобальные общие интересы выше местных. Такое мировоззрение «работает» по принципу семьи, создавая мир универсальных семейных связей, в котором враждебность превращается в гостеприимство, царит гармония и никто не делает врагов [Zhao Tingyang 2005].

В то же время, как считает Янь Сюетун[13], «жесткая сила на самом деле может быть в равной степени важна как для гегемонии, так и для гуманной власти, поскольку мораль, является хотя и необходимым, но не достаточным условием для достижения мирового лидерства [Yan Xuetong 2012: 91]. Поскольку достижение гегемонии в основном осуществляется с помощью стратегий, он предлагает некоторые важнейшие стратегии, основанные на его понимании взаимосвязи китайской исторической книги «Стратагемы Воюющих царств» с подъемом Китая. Китайский ученый утверждает, что КНР безусловно должна стремиться к мировому лидерству. В этом отношении, в дополнение к увеличению комплексной мощи государства, он, в частности, акцентирует внимание на союзах как стратегии для достижения гегемонии. Когда мощное государство образует блок и лидирует в нем, и когда этот блок является сильнейшим в международной системе, лидирующее государство является гегемоном [Ibid: 131]. Поэтому Китай должен изменить свою нынешнюю политику отказа от союзов и сформировать альянс с такими дружественными государствами, как Россия, Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Узбекистан, Пакистан, Бангладеш, Мьянма, Камбоджа, Лаос и Народная Республика Корея [Ibid].

В России коллизии в развитии Запада и подъем Не-Запада придали новый импульс сценариям полиценнтричного  и постзападного миропорядка. Обе концепции исходят из того, что центральным конфликтом сегодняшнего мира стал конфликт между Россией и Западом. От того, как он решится – компромиссом (если у России хватит запаса прочности) или подавлением и даже распадом российской государственности – будет зависеть дальнейшая конфигурация соотношения сил в мировой системе [Маркедонов С.М. 2015]. Будущее, по мнению А. Арбатова, за полицентричным миром, контуры которого просмативаются уже сегодня. Вместе с тем в современной мировой политике наметились две линии размежевания: Россия — НАТО/ЕС и Пекин – Вашингтон. «По закону полицентричного мира» это ведет мировую систему к двухполюсной конфигурации, стимулируя более тесные отношения между Пекином и Москвой в противовес Западу. Однако это не грозит новой биполярностью, т.к. связи основных стран не-Запада и их зависимость от США и ЕС намного превышают их связи и зависимость друг от друга. Структуру грядущей полицентричности академик усматривает в том, что перед лицом внутренних и общемировых проблем все ведущие игроки обречены на мирные отношения друг с другом. В частности, США будут вынуждены учитывать реалии взаимозависимости, Китаю придется принять во внимание, что силовое поведение может сплотить против него соседние страны, а Россия, сохраняя свои традиции, должна вернуться на европейский путь [Арбатов А.Г. 2015]. Противоположной точки зрения придерживается Янь Сюетун, который настаивает, что мир движется к биполярной системе США-КНР, хотя будут продолжаться процессы становления других центров мировой геополитики [Yan Xuetong 2012].

Со своей стороны, А. Цыганков считает, что формирование действительно полицентричного «откладывается» на период глобальной неопределенности, который, скорее всего, «продлится не одно десятилетие и окажется наиболее опасным со времени окончания Второй мировой войны» [Цыганков А.П. 2015].

Другие полагают, что будущее не за полицентричным, а за бесполярным миром. Сегодня ни одна страна не обладает достаточными ресурсами для диктата своей воли. Америка перестает быть гегемоном. Запад утрачивает лидирующие позиции в мировой политике, по крайней мере, значительную их часть. В результате происходит неуклонное перемещение центра мирового влияния от Запада – США и Европы – на Восток, к Китаю, странам ЮВА, Бразилии и, возможно, России, в результате чего формируется бесполюсный мир [Баталов Э.Я. 2012]. «Так или иначе, – пишет А. Безруков, – если Россия устоит до 2020 года, если все попытки ее противников не приведут к экономическому коллапсу, хаосу и распаду страны, то можно будет с уверенностью сказать, что доминированию Запада пришел конец. Это значит, что международные отношения официально вступят в новую эру» [Безруков А.О. 2015a: 27].

Таким образом, в обеих странах реальная конфигурация соотношения сил в глобальной политической системе закономерно отражается через призму интерпретации стратегического положения страны в мировой иерархии власти, важнейших аспектов ее исторического и культурного опыта, а также идейно-теоретических предпочтений авторов. При этом критический анализ доминирующих западных теорий сочетается с заимствованием некоторых из них (например, «мягкой силы», «международного общества», глобального гражданского общества…) с целью переосмысления в ином социокультурном контексте и использования в качестве инструмента продвижения собственных взглядов.

Заключение

В настоящее время в науке международных отношений сохраняется культурное доминирование западных теоретических концепций и подходов. В то же время в академических сообществах обеих стран отмечается тенденция адаптации западных парадигм к национальным условиям и становления прагматичной ТМО, ориентированной на аргументирование и реализацию собственных интересов. В Китае намного быстрее чем в России идет формирование своей школы, концепций, которые учитывают китайский исторический опыт, традиционную культуру, философию и мировозрение. В обеих странах ученые выступают против разделения суверенитета, любого постулирования диверсификации акторов мировой политики, настаивают на высокой роли страны в мировой иерархии, хотя в Китае эта позиция более распространена и более бескомпромиссна. В российских исследованиях линия размежевания реалистов и либералов выглядит более четкой, в то же время усиливается дискуссия между «западниками» и «незападниками»: последних – именно в связи с отношением к суверенитету – становится больше в среде как реалистов, так и либералов. В Китае нет четкой грани между этими двумя группами исследователей, но есть уже устоявшаяся и общепринятая точка зрения о «китайской специфике (чертах, характере)» в национальной школе МО и ТМО.

В исследованиях китайских и российских ученых, касающихся существующих трендов и моделей будущего миропорядка, наблюдаются как близкие положения,  связанные с общностью ряда факторов глобального геополитического свойства и характером взаимных отношений, так и различия, обусловленные региональными особенностями, спецификой социокультурного контекста, традициями международной мысли и, не в последнюю очередь, стратегиями правящих элит. При этом российское видение проблематики более плюралистично и менее нормативно.

Литература

Арбатов А.Г. (2015). Крушение миропорядка? / Россия в глобальной политике. Новые правила игры без правил / Под ред. Федора Лукьянова. М.: Эксмо.

Барановский В. (2010). Трансформация мировой системы в 2000-х годах // «Международные процессы». Т. 8 № 1 (22).

Баталов Э. Я. (2012). Современные глобальные тренды и новое сознание // «Международные процессы». Т. 10. № 1 (28).

Бузан, Барри (2012). «Наука о международных отношениях – удел избранного круга государств» //  «Международные процессы», Т. 10, № 3.

Бергер Я.М. (2010). Эволюция геополитических взглядов в Китае // «Проблемы Дальнего Востока». № 4.

Богатуров А.Д. (2003) Современный международный порядок // «Международные процессы». Т. 1. № 1 (1).

Ван Нин (2008). Особенности и современное состояние мировой политики как науки и учебной дисциплины в Китае // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Политология. № 4.

Грачиков Е.Н. (2015). Геополитика Китая: эгоцентризм и пространство сетей. М.: Русайнс.

Дегтерев Д.А. (2015). Количественные методы в международных исследованиях // «Международные процессы», Том 13, № 2.

Иноземцев В. Л., Караганов С. А.  (2005). О мировом порядке XXI века // «Россия в глобальной политике». № 1.

Кузнецов А.М. (2014). Сибирское бремя, китайская специфика или что нам делать с китайской теорией международных отношений. URL: http://russiancouncil.ru/blogs/dvfu/?id_4=932 (дата обращения 15.08.15).

Кагарлицкий Б.Ю. (2010). От империи к империализму: Государство и возникновение буржуазной цивилизации. М.:  Высшая Школа Экономики (Государственный Университет).

Кортунов С. В. (2015). Крушение Вестфальского мира и становление нового мирового порядка.  URL: http://www.wpec.ru/text/200708310905.htm#_ftn1 (дата обращения 24.08.15).

Лебедева М.М., М.В. Харкевич, П.И. Касаткин (2013). Глобальное управление. М.: МГИМО-Университет.

Мунтян М. А. (2015). Глобальное гражданское общество и гуманитарные науки. URL: http://law-znatock.ru/docs/index-6313.html (дата обращения 15.08.15).

Никонов В. А. (2002). Назад, к концерту // «Россия в глобальной политике». № 1.

Никонов В.А. (2015). Ресурсы и приоритеты внешней политики Российской Федерации / Международные отношения и мировая политика / Учебник под ред. П.А. Цыганкова. М.: Юрайт.

Россия и мир в 2020 году: Контуры тревожного будущего. М.: ЭКСМО, 2015.

Цыганков А.П., Цыганков П.А. (2014). Российские международники-теоретики: опыт автопортрета (Результаты экспертного опроса) // «Мировая экономика и международные отношения», № 9.

Цыганков А.П. (2014). Российская теория международных отношений: какой ей быть? // “Comparative Politics”, № 2 (15).

Цыганков А.П. (2013). Теория международных отношений: традиции русской политической мысли: учебное пособие. М.: Альфа-М: Инфра-М.

Acharya A., Buzan B. (ed.) (2010). Non-Western International Relations Theory: Perspectives on and Beyond Asia. London & New York: Routledge.

A Confucian Constitutional Order edited by Daniel A. Bell and Fan Ruiping. Princeton. 2013.

China and the Global Politics of Regionalization edited by Emilian Kavalski. UK. 2009.

China and the International System: Becoming a world power. Edited by Xiaoming Huang and Robert G. Patman. London and New York: Routledge. 2013.

Chih-yu Shih (2013). Sinicizing International Relations: Self, Civilization, and Intellectual Politics in Subaltern East Asia. New York.

Contemporary Chinese Political Thought: Debates and Perspectives. Edited by Fred Dallmayr and Zhao Tingyang. University Press of Kentucky. 2012.

Jacques, Martin (2009). When China Rules the World: The End of the Western World and the Birth of a New Global Order. New York.

Jiang Qing (2013). How China’s Ancient Past Can Shape its Political Future. Princeton.

Luttwak, Edward N. (2012). The Rise of China vs. the Logic of Strategy. Cambridge, Massachusetts; London, England.

Nele Noesselt (2010). Entre particularité et univrrsalité: à la recherche d’une paradigme chinoise. / La perspective en relations internationales (sous la direction de Héléne Pellerin). – Athéna éditions. Outremont (Quebec).

Neuman, Stephanie (1998). International Relations Theory and the Third World. New York: St. Martin’s Press.

Niu Xinchun (2015). On China’s International Identity: A Horizontal Analysis // “Contemporary International Relations” Vol. 25, No. 1.

Qin Yaqing (2013a). Quanqiu zhili shiling yu zhixu linian de jiangou [Failure of Global Governance and Establishment of Order Concept]// »Shijie jingji yu zhengzhi» [«World Economics and Politics»], No. 4.

Qin Yaqing (2013b). Culture and global thought: Chinese international theory in the making // Revista CIDOB d’Afers Internacionals n.100.

Wu Xingzuo (2013). “Guoji lei qigan fazhan xianzhuang, wenti yu qiangjin fangxiang” zuotanhui jiyao [Summary about discussion meeting “The present situation in International periodicals, problems and trends of development”] // “Xiandai guoji guanxi” [“Contemporary International Relations”] di 1 qi.

Yan Xuetong (2011). Ancient Chinese Thought, Modem Chinese Power. Princeton: Princeton University Press.

Yan Xuetong (2012). Yichao duoqiang Zouxiang ZhongMei chaoji duojihua shihui [Движение от «одной сверх (державы) и многих сильных (государств)» к «двум сверхдержавам – США-КНР и многоформатной державе»]. URL:

http://www.guancha.cn/multiple-pattern-super-country/2012_01_13_64309.shtml

(дата обращения 24.08.15).

Yuan Peng (2014). On the Changes in the International Order // “Contemporary International Relations” July/August Vol. 24, No. 4.

Zhang Shiping (2009). Zhongguo haiquan [China’s Sea Power]. Beijing: Renmin ribao chubanshe.

Zhao Tingyang (2005). Tianxia Tixi: Shijie Zhidu Zhexue Daolun [Tianxia System: An Introduction to the Philosophy of World Institutions]. Nanjing: Jiangsu Jiaoyu Chubanshe.

Zhongguo “Zouchuqu” zhanlue shi nian huigu: chengjiu yu tiaozhan (2011) [«Обзор 10-ти лет стратегии Китая “Выхода за рубеж”: итоги и вызовы»] //  ”Xiangdai guoji guanxi” [Журнал «Современные международные отношения»]. № 8.

Zhou Fanyin (2013). Meiguo de Yatai tongmeng tixi yu Zhongguo de yingdui [The US Asia-Pacific Alliance System and China's Policy Options] // «Shijie jingji yu zhengzhi» [«World Economics and Politics»], No. 11.


[1] См.: Богатуров А.Д. Десять лет парадигмы освоения / А.Д. Богатуров // Pro et Contra. 2000. Т. 5, № 1; Лебедева М.М. Российские исследования и образование в области международных отношений: 20 лет спустя. М.: Спецкнига, 2013; Конышев В., Сергунин А. Теория международных отношений: канун новых «великих дебатов»? // Полис. 2013, № 2; Цыганков, П. Цыганков А. Российские международники-теоретики: опыт автопортрета (Результаты экспертного опроса) // Мировая экономика и международные отношения. 2014. № 9; Цыганков А.П., Цыганков П.А. Социология международных отношений: Анализ российских и западных теорий: Учебное пособие для студентов вузов. М.: Аспект Пресс, 2006; Цыганков П.А. Политическая динамика современного мира: теория и практика. М.: Издательство Московского университета, 2014.

[2] Цыганков А.П. «Международные отношения: традиции русской политической мысли: учебное пособие». М.: Альфа-М: Инфра-М, 2013.

[3] См., например: He Fang. Jianli you Zhongguo tese de guoji guanxi lilun [Создание теории международных отношений с китайской спецификой] // “Shijie jingji yu zhengzhi” [Мировая экономика и политика], 1992, № 1; Liang Shoude. Zhongguo guoji zhengzhixue lilun jianshe de tansuo [В поисках китайской теории международной политики] // “Shijie jingji yu zhengzhi” [Мировая экономика и политика], 2005, № 2; Wang Yizhou (zhubian). Zhongguo guoji guanxi yanjiu (1995-2005) [IR studies in China]. Beijing: Beijing daxue chubanshe, 2006, p. 518-536; Qin Yaqing. Relationality and processual construction: bringing Chinese ideas into international relations theory // Social Sciences in China, Vol. XXX, No. 3, August 2009, 5-20.

[4] Отметим только некоторые из недавних работ: Воскресенский А.Д. Китай и Россия в Евразии: историческая динамика политических взаимоотношений. М.: «Муравей», 2004; Лузянин С.Г. Россия и Китай в Евразии. М.: ИД «Форум», 2009; Бергер Я.М. Эволюция геополитических взглядов в Китае // «Проблемы Дальнего Востока». 2010, № 4; Чжан Жуйчжуан, А. Королев. Теория международных отношений с китайской спецификой: современное состояние и тенденции развития // «Проблемы Дальнего Востока», 2010, № 3; Портяков В.Я. Становление Китая как ответственной глобальной державы. М.: ИДВ РАН, 2013; Грачиков Е.Н. Международные отношения в современном Китае // «Международные процессы», 2014, № 4; Кузнецов А.М. «Мирное развитие Китая» и некоторые проблемы современной теории международных отношений // «Политическая концептология», 2014, № 3.

[5] См., напр.: Ли Сингэн. Идеи неоевразийства в России и евразийская партия // «Исследования России», 2003, № 2; Лю Цзюнь и Цянь Сяоюнь. Теоретические школы российской науки международных отношений и направления их развития // «Международная экономика и политика», 2005,  № 11; Ню Цзюйшэн, Ван Цянь. Новый взгляд на российскую теорию международных отношений // «Социальные науки за рубежом», 2009, № 6; Ли Сяохуа. Система реализма современной российской науки международных отношений: исследование школы историков // «Вестник дипломатического института», 2009, № 1. Российской школе международных отношений посвящена четвертая глава монографии профессора Лю Сысы «Прорыв и инновации: новые исследования теории международных отношений», 2013. Вышли переводы на китайский язык работ Примакова Е.М. «Эпоха большой политики» [Primakov. Da zhanzheng niandai. Dongfang chubanshe. 2001], «Стратегическое управление» Кокошина А.А. [Kokoshin. Zhanlue lingdao lun. Beijing: Junshi kexue chubanshe, 2005], «Социология международных отношений» Цыганкова А.П. и Цыганкова П.А. [Guoji guanxi shehuixue. Wuhan: Wuhan daxue chubanshe, 2007] и Цыганкова А.П. «Россия и Запад – от Александра до Путина: триумф в международных отношениях» [Cong Yalishanda dao Pujing de Eluosi yu Xifang: guoji guanxi zhong de rongyu. Beijing: Beijing daxue chubanshe, 2015].

[6] Из недавних работ на эту тему см. напр.: Метаморфозы мировой политики: коллективная монография/под общ. ред. М.М. Лебедевой. М.: МГИМО (У), 2012; Мегатренды: Основные траектории эволюции мирового порядка в ХХI веке: Учебник / Под ред. Т.А. Шаклеиной, А.А. Байкова. М.: Аспект Пресс. 2013; Россия в глобальной политике. Новые правила игры без правил / Под ред. Федора Лукьянова. М.: Эксмо, 2014; Россия и мир в 2020 году: Контуры тревожного будущего. М.: ЭКСМО, 2015; Кагарлицкий Б.А. Периферийная империя: Россия и миросистема. Изд. 3-е, испр. и доп. М.: КД «ЛИБРИКОМ», 2012; Jia Qinguo (zhubian). Shijie guanli: baohu de zeren [Global Governance: Responsibility to Protect]. Beijing: Xinhua chubanshe, 2013; International Strategic Situation and China’s National Security. PLA National Defense University Press. 2014; World Politics and Global Governance: Essays on International Relations. Qin Yaqing ed. Beijing: Shijie zhishi chubanshe, 2014; Wang Zhengyi. Shijie tixi yu guojia xingshuai [Мировая системы и подъем держав]. Beijing: Beijing daxue chubanshe, 2006.

[7] См., напр.: Барри Бузан. «Наука о международных отношениях – удел избранного круга государств» // «Международные процессы», Т. 10, № 3; Nele Noesselt (2010). Entre particularité et univrrsalité : à la recherche d’une paradigme chinoise / La perspective en relations internationales (sous la direction de Héléne Pellerin). – Athéna éditions. Outremont (Quebec); Bobo Lo. Axis of Convenience: Moscow, Beijing, and The New Geopolitics. London: Chatham House, 2008; China and the Global Politics of Regionalization. Edited by Emilian Kavalski. Ashgate Publishing Company, 2009; China and the International System: Becoming a world power. Edited by Xiaoming Huang and Robert G. Patman. London and New York: Routledge, 2013; Shambaugh, David. China Goes Global: The Partial Power. Oxford University Press, 2013; Conceptual Gaps in China-EU Relations: Global Governance, Human Rights and Strategic Partnership. Edited by Pan Zhongqi. Palgrave Macmillan, 2012.

[8] Весьма характерно, что эти же годы, отмечаются китайскими учеными как рубежные в становлении глобального Китая: 2007 – запуск первой китайской противоракеты, как «начало конца» американской гегемонии, 2008 – проведение летних Олимпийских игр в Пекине и триумфальная победа китайской команды, как очевидное подтверждение мирового статуса и влияния Китая, 2014 – подписание газовых и нефтяных контрактов и (2015) совместное России и Китая празднование 70-летия Победы над фашизмом в Москве и 70-летия Победы Китая в антияпонской войне, как демонстрация стратегических отношений между Россией и Китаем.

[9] В 2014 г. отдел пропаганды ЦК КПК инициировал идеологическую кампанию «Китай должен идти собственным путем».

[10] В Канцелярию по планированию исследований в области общественных наук Отдела пропаганды ЦК КПК со второй половины 2011 по конец 2012 года с заявками на получение грантов обратились 250 изданий по общественным наукам, из них 21 – по международной проблематике, 7 из которых стали победителями. Каждое издание получило по 400 тысяч юаней [Wu Xingzuo 2013: 63-65].

[11] Цинь Яцин – постоянный проректор Университета международных отношений Китая, известный сторонник конструктивизма в китайской школе МО. Его перу принадлежат книги (на кит. яз.) «Сила-Институты-Культура: эссе по теории и методологии международных отношений» (2005), «Теория международных отношений: рефлексии и реконструкции» (2012), «Отношения и процессы: культурные основания теории международных отношений Китая» (2012).

[12] Чжао Тинян – политический философ, профессор Института философии Академии общественных наук Китая, представитель идеализма в китайской школе МО. Выдвинул концепцию возврата современной международной системы МО к обновленной системе Тянься периода династии Чжоу, которая широко обсуждается в западном академическом сообществе. Автор книг (на кит. яз.): «Мир без мирового взгляда» (2005), «Система Тянься: введение в философию мирового института» (2005), «Исследование плохого мира: политическая философия как первая философия» (2009), «Политика каждого человека» (2010), «Первая философия: от cogito до facio» (2013).

[13] Янь Сюетун – директор Института современных международных отношений университета Цинхуа, видный представитель теории реализма в китайской школе МО, автор (на кит. яз.) «Анализ национальных интересов Китая» (1996), «Международная политика и Китай» (2005), в соавторстве: с Сун Сюефэном – «Практические методы международных исследований» (2007),  с Янь Юанем – «Анализ международных отношений. 2-ое изд.» (2013)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Комментарии запрещены.